Воскресенье, 22.10.2017, 20:22 Приветствую Вас Гость | RSS
Композиция
и
постановка танца
Меню сайта
Статьи по разделам
Балетмейстеры [184]
Биография, основные этапы творчества и произведения


Ж.Ж.Новерр"Письма о танце" [18]
Полная версия книги Новерра представленная отдельно каждым письмом


И.Сироткина "Культура танца и психология движения" [2]
Цели: ввести и обосновать представление о специфике человеческого движения, которое является чем-то большим, чем движение в физическом мире; познакомить с основными подходами к изучению движения и танца: философским, эстетическим, социологическим, когнитивным, семиотическим; дать теоретические средства для анализа двжения в искусстве и повседневной жизни; сформировать навыки «прочтения» своих и чужих движений. Курс рассчитан на будущих философов, культурологов, религиоведов, историков, психологов, семиотиков.


ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ ТАНЦА [0]
Методические указания к спецкурсу «Основы танцевально-экспрессивного тренинга»


Режиссура танца [62]
Теоретические и научные статьи и методики.


Драматургия танца [37]
Теоретические и методические материалы и статьи по данной теме.


Туано Арбо [3]
ОПИСАНИЕ ОРКЕЗОГРАФИИ


Научные статьи [131]
Всевозможные и собственные статьи, а также курсовые и дипломные работы студентов, надиктовыные им в качестве научного руководителя.


Танцевальный симфонизм [18]
Все материалы посвящённые танцевальному симфонизму.


Реформаторы Балета [36]
Имена и их биографии


История балета [108]
Интересные статьи по истории балеты.


В. А. Теляковский - "Воспоминания" [14]
Теляковский. Воспоминания.


Тамара Карсавина "Воспоминания" [17]
Т.КАРСАВИНА "ВОСПОМИНАНИЯ"


Леонид Якобсон [15]
Всё о Якобсоне


Польcкие танцы [13]
Описание и видео-фрагменты Польских танцев


Венгерский танец [12]
Венгерские танцы -описание и видеофрагменты


Ирландский танец [7]
Ирландский танец видео и описание


Армянский танец [6]
Армянский танец описание и видео


Танцы народов прибалтики [9]
Прибалтийские народные танцы


Видео [53]

Музыка [14]
Музыкальные материалы для этюдов и танцев


Исполнители [147]
Раздел посвящён легендарным исполнителем танцевального искусства


Интевью с Баланчиным [10]
Великолепная статья Соломона Волкова в виде интервью с Джоржем Баланчины о Петербурге, о Стравинском и Чайковском


Композиторы [68]
Биографии и интерересные статьи о композиторах


Классический танец [8]
Материалы по классическому танцу: методика и интересные статьи


Либретто балетных спектаклей [101]
В данной категории содержаться основные либретто балетных спектаклей различных времён и различных балетмейстеров


Ранние формы танца [11]
История зарождения первых танцевальных форм


Jazz & Modern Dance [15]
Техника современных танцевальных течений


Танцы Народов Мира [12]
Все народности и этносы


Русский танец [24]
Всё по русскому танцу


Испанский танец [17]
Всё о танцах Испании


Музыкальная драматургия. [33]
Методические и теоретические материалы по музыке и музыкальной драматургии.


Еврейские танцы [9]
материалы по истории и еврейских танцев


Художники [18]
Биография и творчество художников


Выдающиеся педагоги [57]
Биография известных педагогов танца


Фёдор Лопухов [13]
Фёдор Лопухов


Азербаджанский танец [3]
Всё об Азербаджанском танце


Борис Эйфман [10]
Всё о творчестве Эйфмана


Институт Культуры и Искусств [7]
правила приёма


Историко-бытовой танец [3]
ВСЁ О ИСТОРИКО-БЫТОВЫХ ТАНЦАХ


Чукотский танцевальный фольклор [4]
Чукотский танцевальный фольклор


Русский хоровод [12]
Всё о русском хороводе


Каталог статей


Главная » Статьи » Интевью с Баланчиным

Страсти по Чайковскому глава №5 Человек

 

Разговоры с Джорджем Баланчиным

                                                                         
                                                                         глава №5
                                                   
 
 
                                                                       ЧЕЛОВЕК
 
Баланчин: Чайковский-человек и Чайковский-музы­кант — это, по-моему, совершенно то же самое, одно и то же. Делить их нельзя. Чайковский все время о музы­ке думал. Но конечно, он был человек чрезвычайно вос­питанный и гостям не показывал: я занят, оставьте меня в покое. Он был с гостями внимателен и обходителен, как настоящий петербуржец, любил посидеть с ними за ужином, поиграть в четыре руки Моцарта или по­слушать чтение вслух.

Я не очень понимаю, когда разбирают жизнь и твор­чество отдельно. Жизнь Чайковского интересна только потому, что это жизнь великого музыканта. О жизни его надо говорить в связи с музыкой, а когда разбира­ешь его музыку, помнить о том, что за жизнь у Чайков­ского была.

Волков: Чайковский писал своему другу, великому князю Константину Романову, что «буквально не мо­жет жить, не работая». Он объяснял, что как только окончит какое-нибудь сочинение и хочет насладиться отдыхом, на него тут же наваливаются «тоска, хандра, мысли о тщете всего земного, страх за будущее, бесплод­ное сожаление о невозвратном прошлом, мучительные вопросы о смысле земного существования». Чтобы от­делаться от всех этих тягостных мыслей, Чайковский должен немедленно приниматься за новую композицию. А уж тогда Чайковский начинает работать по-на­стоящему: «Я так создан, что раз начавши что-нибудь, не могу успокоиться, пока не кончу».

Баланчин: Это правильно! Когда человек начинает работу, отрываться уже нельзя. Когда варишь суп, сра­зу доводишь его до кипения, а не так: подогрел немно­го — дал остыть, опять подогрел немного — опять дал остыть. Так толку никогда не будет.

Волков: Чайковский признавался: «Терпеть не могу праздники. В будни работаешь по расписанию, и все идет гладко, как машина; в праздники перо валится из рук, хочется побыть с близкими людьми, отвести с ними душу. Появляется ощущение сиротства и одиночества».

Баланчин: В праздники чувствуешь себя так одино­ко, так заброшенно. В будни все идет по расписанию, люди работают, ходят туда-сюда, магазины открыты, всем хорошо. Когда приходит праздник, возникает ощущение, что ты вдруг перенесся в другое место, как будто ты в кинематографе: что-то происходит чужое, незнакомое, а ты смотришь со стороны. И даже уча­ствовать в этом не хочется.

В праздничные дни мне гораздо тяжелее жить. На улицах никого нет. Редкие прохожие одеты как-то нео­бычно, и непонятно, куда они идут. Совершенно точно подметил Чайковский! А в будни опять становится хо­рошо жить.

Волков: Нельзя сказать, что Чайковский погружа­ется в работу только для того, чтобы забыться, чтобы как-то отвлечься от жизни. Музыка для него — также светлая и радостная сила. Когда Надежда фон Меккоднажды сравнивает музыку с опьянением, Чайковс­кий решительно возражает: «Мне кажется, что это лож­но. К вину человек прибегает, чтобы обмануть себя, по­лучив иллюзию счастья. И дорогой же ценой достается человеку этот обман! Реакция бывает ужасна. Вино при­носит только минутное забвение горя и тоски. Разве таково действие музыки? Она не обман, она открове­ние... Она просветляет и радует».

Баланчин: То есть музыка, согласно Чайковскому, мирит нас с жизнью навсегда, а алкоголь — только вре­менно. И все-таки Чайковский любил хорошее винцо, любил бордо, сладкое шампанское, также любил хоро­ший коньяк, мог много его выпить. В момент отчаяния артист имеет право выпить. А у нас отчаяние — нор­мальное настроение. Артист выпьет, и — ах! — ему ка­жется, что сейчас что-то произойдет хорошее. И его депрессия улетучивается. Потом она может вернуться, но первый момент после того, как выпьешь, прекрас­ный! Чайковский не выступает за уничтожение алко­голя. Он говорит, как я понимаю, что музыка способ­на опьянить гораздо сильнее, чем лучшее шампанское. И в этом Чайковский совершенно прав.

Волков: Чайковский кажется сотворенным из противоречий. Он не любит путешествовать — но в постоянных разъездах; все время стремится к одино­честву — но часто бывает в обществе; ненавидит шум и рекламу вокруг своей музыки — но пропагандирует ее всеми силами и даже становится с этой целью дириже­ром. Чайковский часто менял мнение о своих собствен­ных сочинениях. Например, о Пятой симфонии он сначала говорил, что она «хорошо вышла»; после первых исполнений «пришел к убеждению, что симфония эта неудачна», жаловался, что финал ему «ужасно проти­вен». Но в конце концов вновь полюбил симфонию.

Баланчин: Я в этом очень хорошо Чайковского по­нимаю, это не есть признак слабого характера или не­уверенности в своих силах. Тут другое. Когда я кончаю балет, я тоже, ей-богу, не могу сказать: получился он или нет. С одной стороны, если бы мне не нравилось, я бы его и кончать не стал. С другой... Дело в том, что в искусстве редко что-то нравится или не нравится це­ликом, от начала до конца. Вещь оцениваешь частями, кусками. Начинаешь какую-то штуку, которая нравит­ся, потом ее продолжаешь, она переходит во что-то другое. Это нравится уже меньше, но ты продолжа­ешь. Вдруг тебе совсем перестает нравиться, ты дума­ешь — ах! это не очень хорошо, зачем я это сделал? — но все-таки заканчиваешь, и опять выходит хорошо. Вот ты кончил работу, и что же сказать — нравится это тебе или нет?

Волков: Для Чайковского это особенно типично, так как для него обыкновенно важен не столько сам по себе музыкальный материал, сколько его развитие. Глазунов сказал однажды Чайковскому: «Петр Ильич, ты — бог, так как создаешь все из ничего».

Баланчин: И даже если Чайковский заимствует ка­кую-то мелодию у другого композитора, это выходит так естественно! У него в опере «Иоланта» одна из глав­ных тем — это романс Антона Рубинштейна. И Римский-Корсаков был очень этим недоволен! А я так считаю: если что-то понравилось у другого, почему не взять? Главное, чтобы это вышло естественно и было на месте. Тогда сам забываешь, что у кого-то позаим­ствовал. И радуешься — вот как я хорошо это сделал! Это случается, когда надо успеть к сроку и работаешь быстро.

Волков: Чайковского всегда очень волновало, что о его новом сочинении скажут критики. Он вниматель­но следил за рецензиями и жаловался: «В России нет ни одного рецензента, который писал бы обо мне тепло и дружелюбно. В Европе мою музыку называют "воню­чей"!!!» Друг Чайковского Герман Ларош вспоминал: «Враждебность самого последнего писаки способна была глубоко расстроить Чайковского».

Баланчин: Критики его не понимали и, если даже хвалили, то глупо. Так часто бывает: хоть и хвалят, а не за то. Мне, например, такие глупые похвалы не нравят­ся. Говорят: «гениально, гениально!» А что гениально?

Но иногда бывает приятно, если человеку в твоей работе понравилось то, что и самому нравится. Дума­ешь: «А-а, вот хорошо, еще кто-то заметил!»

Волков: Хотя Чайковский постоянно в работе, но укоряет себя за лень: «Во мне есть силы и способнос­ти, — но я болен болезнью, которая называется обло­мовщина. Если я над этой болезнью не восторжествую, то легко могу погибнуть». И Чайковский поясняет, что боится за свою «бесхарактерность» и за то, что «лень возьмет свое».

Баланчин: Обломовщина распространенное сло­во в России. Мы в школе читали популярный романИвана Гончарова «Обломов», в котором герой, русский помещик, лежит на диване и ничего не делает. В каждом из нас есть что-то от Обломова. Я иногда о своей жизни думаю, что это совершенная обломовщина! Я так мало сделал. Вон сколько Чайковский сделал! Но я также ду­маю, что то, что русские называют обломовщина, — это не просто лень и нежелание работать. Тут еще и отказ от лишней суеты, сознательное нежелание участвовать в погоне за призраками славы и успеха. Здесь, на Западе, любят так бежать — скорее, скорее, вроде белки в коле­се, видимость движения есть, а где результаты? Русский человек говорит не буду участвовать в вашей ярмарке тщеславия, лучше лягу на диван и отдохну. На самом деле, на диване можно придумать кое-что интересное. Это восточная часть в русском человеке.

Волков: Хотя Чайковский из-за своей внешней не­решительности многим казался мягким и уступчивым человеком, он редко отступал, когда дело касалось его сочинений. Показательная история описана самим Чай­ковским. Он сыграл свой только что написанный Пер­вый фортепианный концерт Николаю Рубинштейну, знаменитому пианисту и директору Московской кон­серватории, в которой Чайковский преподавал курс композиции. Чайковский хотел услышать несколько советов о том, как эффектнее оформить фортепианную партию, но, как написал Чайковский, его ожидал не­приятный сюрприз: «Оказалось, что мой концерт ни­куда не годится; что играть его невозможно; что пасса­жи избиты, неуклюжи и так неловки, что их и поправ­лять нельзя; что как сочинение это плохо, пошло; что ято украл оттуда-то, а это оттуда-то; что есть только две-три страницы, которые можно оставить, а остальное нужно или бросить, или совершенно переделать».

Профессиональное самолюбие Чайковского было глубоко ранено: «Посторонний человек мог подумать, что я маньяк, бездарный и ничего не смыслящий писа­ка, пришедший к знаменитому музыканту приставать к нему с своей дребеденью». В первый момент Чайков­ский, по его словам, «ничего не мог сказать от волне­ния и злобы», но когда заговорил, его ответ Рубинш­тейну был решителен и краток: «Я не переделаю ни одной ноты!»

Баланчин: Совершенно правильно ответил Чайков­ский Рубинштейну! Исполнители воображают о себе невесть что. Самое главное, что они чаще ошибаются, чем бывают правы. Они говорят: «Эта музыка никуда не годится! Мы не будем ее играть!» Потом проходит какое-то время, и оказывается, что публике эта «негод­ная» музыка нравится. Тогда исполнители начинают играть эту музыку чаще и чаще. И они совершенно за­бывают о том, как когда-то ее ругали. Тот же Николай Рубинштейн потом много раз и с успехом играл тот самый концерт Чайковского, который он так нещадно разругал при первом прослушивании. Чайковский знал цену своему дарованию. Он даже сказал однажды: «Глав­нейший мой недостаток — это снедающее меня само­любие». Я понимаю, какую колоссальную двигательную роль может играть самолюбие, желание быть лучше соперника — особенно, когда ты молодой. Помню, ког­да я ставил свои первые балетные номера, мне очень

хотелось выдумать что-нибудь особенное, чтобы все го­ворили — да, это лучше, чем у Бориса Романова! Инте­ресней, чему Касьяна Голейзовского! Было, было сорев­нование такое.

Волков: Чайковский способен говорить о своей му­зыке как трезвый профессионал: «Я хочу, желаю, люб­лю, чтобы интересовались моей музыкой, хвалили и любили бы ее... Я хочу, чтобы мое имя было этикеткой, отличающей мой товар от других, и чтобы этикетка эта ценилась, имела бы на рынке спрос и известность». Но он не может изливать свои восторги и отчаяния как самый настоящий романтик. Он часто и помногу пла­чет. Может на гастролях в Нью-Йорке, разговорившись по душам с незнакомой русской женщиной, вдруг раз­рыдаться и выбежать из комнаты. Плачет, слушая му­зыку и сочиняя ее; плачет наедине с собой, расхаживая по своему гостиничному номеру. В дневнике Чайковс­кий признается, что такое случается с ним регулярно: «Как это всегда бывает после слезливых припадков, ста­рый плакса, — так себя называет Чайковский, — спал как убитый и проснулся освеженный, но с новым запа­сом слез, которые беспрестанно лезут из глаз».

Баланчин: В детстве я, наверное, плакал, но точно не помню. Помню, Дягилев плакал. У нас в балете муж­чины плачут. Это правильно, я бы сам зарыдал горько, если бы умер кто-нибудь близкий. Я вообще-то из та­ких, которые слезы держат в себе, не выпускают. Сей­час иногда думаешь: вот, дело идет важное, идет хоро­шо, и вдруг — умирать, в могилу. И хочется плакать, а все равно не плачу. Потому что я отвечаю за театр, задругих людей. Чайковский за других не отвечал, пото­му он мог расслабиться и поплакать. Ведь мужчины ничуть не сильнее женщин, только притворяются, что сильнее. На самом деле мужчины должны были бы пла­кать чаще и больше, чем женщины. Потому что они больше женщин. И даже слезные железы у них боль­ше. Ведь боль или неприятности мужчина выносит хуже, чем женщина: женщину несчастье гнет, а муж­чину — ломает.

Волков: Чайковский ценил комфорт и удобства го­родской жизни, но мог воскликнуть: «Русская глушь, русская весна!!! Это верх всего, что я люблю». Он с азар­том собирал грибы, с увлечением разводил цветы: «Чем ближе подвигаешься к старости, тем живее чувствуешь наслаждение от близости к природе».

Для Чайковского жизнь в деревне — это прежде всего возможность побыть в одиночестве: «Я нахожусь в каком-то экзальтированно-блаженном состоянии духа, бродя один днем по лесу, под вечер — по неизме­римой степи, а ночью сидя у отворенного окна и при­слушиваясь к торжественной тишине».

Баланчин: Мне нравится жить за городом. Когда я был маленький, мы круглый год жили за городом в Лунатиокки, в Финляндии. Отец там построил дом. Было весело. Дом стоял прямо в лесу, — ближайшие соседи были далеко. Мама любила цветы, садила их, а мы по­могали. У нас в горшочках было много рассады. Помню анютины глазки. Я ведь и розы люблю, и гвоздики. Но розы, пожалуй, больше мне нравятся. У гвоздик запах более терпкий. Я, правда, в садоводстве сам мало понимаю. Здесь у меня тоже есть небольшой дом. Его надо бы привести в порядок, да времени нет. Жены нет — прибрать некому. Есть очень милые люди, они готовы помочь, все сделать. Но я не люблю, чтобы для меня что-нибудь делали. Я независимый, это во мне грузинская кровь говорит.

Волков: Одним из главных потрясений личной жиз­ни Чайковского была его неудачная женитьба, когда ему исполнилось 37 лет. В письмах к Надежде фон Мекк и к братьям Чайковский подробно описал, как происхо­дило дело. Однажды он получил любовное письмо от бывшей студентки Московской консерватории Анто­нины Милюковой; Чайковский не только ответил, но и встретился с нею. Далее события развивались, согласно Чайковскому, так: «Я отправился к моей будущей суп­руге, сказал ей откровенно, что не люблю ее, но буду ей преданным и благодарным другом; я подробно описал ей свой характер — раздражительность, неровность темперамента, свое нелюдимство. Затем я спросил ее, желает ли она быть моей женой? Ответ был, разумеет­ся, утвердительный... Я решил, что судьбы своей не из­бежать и что в моем столкновении с этой девушкой есть что-то роковое. Пусть будет, что будет». Но, по словам Чайковского, как только церемония женитьбы совер­шилась, он вдруг почувствовал, что его жена ему нена­вистна: «Мне показалось, что я, или, по крайней мере, лучшая, даже единственно хорошая часть моего я, т. е. музыкальность, — погибла безвозвратно. Дальнейшая участь моя представлялась мне каким-то жалким про­зябанием и самой несносной, тяжелой комедией. Притворяться целую жизнь — величайшая из мук. уж где тут думать о работе. Я впал в глубокое отчаяние. Я стал страстно, жадно желать смерти».

Баланчин: Я всегда думал, что главным в разрыве Чайковского с женой была его боязнь, что он переста­нет сочинять, потеряет свой музыкальный дар. Если бы не это, то Чайковский, может быть, продолжал бы жить с этой женщиной, поддерживая внешние приличия. Но он не только не испытывал к ней никакого влечения, но и говорить ему с ней было не о чем. Эта женщина не знала ни одной ноты из его сочинений!

Такое, кстати, может случиться в любом браке. Ког­да я первый раз женился, я был молодой, мне совер­шенно все равно было. Ну обвенчали так обвенчали. Потом мы вместе уехали за границу. А там, когда по­смотришь, — столько замечательных женщин кругом. И жена моя стала отходить от нашей жизни, русской. Она ведь говорила по-французски, по-немецки. Все ей хотелось куда-то ехать, что-то смотреть, что-то делать. Я почувствовал, что у нее появились другие интересы — может быть, даже и не к мужчинам вовсе. И тогда я подумал: надо бы все это закончить.

Волков: Когда несколько лет спустя Чайковский уз­нал, что его брат Анатолий женится, то написал ему: «Есть известного рода потребность в ласке и уходе, ко­торую может удовлетворить только женщина. На меня находит иногда сумасшедшее желание быть обласкан­ным женской рукой. Иногда я вижу симпатичные лица женщин (впрочем, не молодых), которым так и хочет­ся положить голову на колени и целовать руки их».

Баланчин: Я понимаю, что может быть такое им­пульсивное желание. У меня подобного никогда не было. У меня прекрасные отношения с женщинами; с бывшими моими женами тоже. Мы встречаемся, раз­говариваем, смеемся. Между нами никогда не возни­кало дистанции. Но и того, о чем Чайковский говорит, со мной тоже не случалось.

Волков: Один из самых известных и «романтичес­ких» эпизодов жизни Чайковского — его четырнадца­тилетняя переписка с богатой вдовой Надеждой фон Мекк. Она выплачивала Чайковскому ежемесячную субсидию, которую композитор принимал с благодар­ностью, но по ее желанию они никогда не встречались (за исключением случайных встреч) и не разговарива­ли. Когда в 1890 году Надежда фон Мекк внезапно пере­стала помогать Чайковскому (есть версия, что она сдела­ла это, узнав о его гомосексуальных предпочтениях), это было для композитора серьезным ударом.

Баланчин: Фон Мекк была богатая дама, и, конеч­но, она любила Чайковского. Она любила его и как ком­позитора, и также, вероятно, как человека, которого она хорошо узнала по его письмам. Она поддерживала Чай­ковского в трудное для него время. Это было очень мило с ее стороны. Фон Мекк, конечно, была незаурядная женщина, каких трудно встретить в наше время. Когда я был в России, я таких совсем не знал. А потом, у Дяги­лева, тоже было не просто с такими познакомиться. Дягилев сам никаких приемов не устраивал, он только ходил, когда его приглашали. И вот устроит знамени­тая и богатая Коко Шанель большой прием: мы все званы, масса народу. А неизвестно, кто есть кто: все дамы одеты по моде, комильфо, а кто из них богатая — не понять. Чайковский ведь тоже подружился с фон Мекк не на приеме, а через переписку.

Чайковский, вероятно, комфортабельнее чувство­вал себя в обществе мужчин, особенно когда стал стар­ше. С юными девушками трудно разговаривать, когда ты уже не такой молодой, когда тебе за пятьдесят. Если им семнадцать — они хотят себе семнадцатилетних друзей. Конечно, к этому можно относиться философ­ски: что есть — то есть, что будет — то будет. Но все-таки это может раздражать, особенно если ты не про­сто хочешь понравиться, а серьезно увлечен. Если ты просто в компании нескольких молодых девушек, тог­да это, конечно, неважно. Ну что им? Так себе... Но если какая-то из них очень нравится, это может глубоко ранить. Любовь — очень важная вещь в жизни чело­века, в особенности под конец жизни. Важнее, чем искусство. Под старость кажется, что искусство может и подождать, а женщина уже не подождет. В искусст­ве, ты думаешь, что уже кое-что понимаешь. С жен­щиной не так, ее нельзя понять до конца — никогда, никогда. Может быть, ей нравится кто-то другой, и ты ее у кого-то, может быть, даже отнимаешь. И дума­ешь: «Это зря!» И все так перемешано, перепутано... Ужасно!

Я думаю, Чайковскому было приятно и удобно с молодыми мужчинами. Женщины сразу начинали предъявлять на него права. Его бывшая жена всю жизнь ему письма писала, преследовала его. Есть люди, которые к таким вещам относятся спокойно, которым все равно. Но Чайковский так не мог. С мужчинами, веро­ятно, можно было дружить и даже любить их, и они не требовали от Чайковского, чтобы он был полностью только с ними. Чайковский не хотел никому принадле­жать на сто процентов, потому что боялся, что тогда он перестанет сочинять. Музыка была для него самым глав­ным в жизни. Он хотел остаться наедине со своей му­зыкой. Это было трудно. Про Чайковского говорили, что он мизантроп, настолько он стремился иногда избежать людской компании. Он невероятно мучился от необ­ходимости вести светские разговоры с богатыми дама­ми. Они же все бездельницы! Все эти глупости: про по­году, сплетни о каком-нибудь знаменитом теноре... или сопрано... И каждое второе слово: прелестно, прелест­но. Это же пытка! И нужно кланяться, улыбаться. Чай­ковский, чтобы избежать таких ужасных разговоров, иногда говорил, что он — это не он. Что он просто по­хож на композитора Чайковского. Ему было гораздо приятней выпивать со своим слугой, чем крутиться в светском обществе.



Источник: http://Соломон Волков . Разговоры с Джорджем Баланчиным
Категория: Интевью с Баланчиным | Добавил: sasha-dance (06.06.2009) | Автор: Зырянов Александр Викторович
Просмотров: 1690 | Рейтинг: 5.0/1 |
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
  •  
  • Программы для всех
  • Лучшие сайты Рунета